|
Professor Seleznov
|
Наша цель - построение идиократии!
В бескрайних песках Ирака археологи раскопали множество шумерских глиняных табличек возрастом в несколько тысяч лет с клинописным брюзжанием в духе "Молодежь пошла не та, распустились совсем, мир катится в бездну". С одной стороны, это именно что брюзжание стариков каждого поколения, сравнивающих полное болезней и утрат и крайне печальное для них настоящее с существующей исключительно в их памяти идеализированной картинкой времён их молодости. А мир постоянно находится в состоянии свободного падения в эту самую бездну, что в философском, что в гравитационно-астрономическом смысле. Но с другой стороны, а в чём они оказались не правы? Ведь Шумера уже давным-давно нет, их мир и правда погиб.
Чем сильнее ускоряется рост технологического прогресса, тем сильнее мы ощущаем инерцию, вдавливающую нас вниз. С каждым годом уровень нашей жизни вроде бы всё растёт и растёт, но жизнь по ощущениям становится всё хуже и хуже. Экономический термометр показывает одно, а ощущается эта "погода" совсем по-другому. Вспомните книги и кино шестидесятых-семидесятых годов прошлого века - научная фантастика, вдохновлённая успехами советских и американских космических миссий, рисовала светлые картины будущего человечества, стремящегося к полдню XXII века: освоение других планет, красивые и полные жизни города-сады, населённые красивыми, прекрасно образованными и трудолюбивыми людьми. Где это всё? В современной научной фантастике описываются одни лишь антиутопии с грязными городами, полными наркоманов и бандитов, и потерявшими всякий смысл собственного существования и бесцельно барахтающимися в ходе повествования главными героями. Позитивной картины завтрашнего дня в массовом сознании нет вообще - и это больше говорит нам о настоящем, чем о будущем. Почему это произошло? Кто украл у нас светлое будущее?
Кто-то может сказать, что виной всему крах Советского Союза, потерпевшего экономическое поражение в Холодной войне, главного носителя позитивного видения будущего, и что потеря главного соперника тут же привела к полной деградации и победителя Холодной войны - США. В этом есть доля правды, но как мне кажется причина упадка совсем в ином, и бомба замедленного действия уже была заложена в обе системы, капиталистическую и коммунистическую, при их создании, и упадок этот может обернуться для нас катастрофой, по масштабу подобной катастрофе Бронзового века или падению Западной части Римской империи. В этом эссе мы посмотрим на всеобщий мировой упадок глазами известных философов и разберемся в его причинах и последствиях.
Царство количества
Всё чаще и чаще люди стали замечать, что мир вокруг них постепенно выцветает и становится всё более блёклым и невыразительным. Глядя на фотографии середины прошлого века, можно заметить, что раньше в зданиях, в машинах, в костюмах было гораздо больше ярких цветов и разнообразия форм. Сейчас же всё стало почти одинаковым - однотипные серо-бежевые коробки зданий, однотипные серо-бело-чёрные машины, однотипная блёклая одежда. Даже в кино убирают все яркие цвета и проводят сине-оранжевую цветокоррекцию - это делает все современные фильмы неотличимыми друг от друга. В чём же причина этой потери цветов?
Фотография со съёмок фильма про Наполеона и кадр из фильма после обработки
Современный модный магазин и модный магазин из прошлого
Кадры из старого и современного голливудских фильмов про средневековье
Выцветание машин, мебели, фильмов и зданий
Некоторые конспирологические теории утверждают, что тайно правящие миром рептилоиды специально делают всё серым, чтобы угнетать наши умы и через всеобщую серость внедрять нам мысли о бесполезности сопротивления. Некоторые люди даже не сопротивляются рептилиям, а становятся коллаборационистами - например, движение "бежевых" мам, избегающих ярких цветов в детских игрушках и одежде. Но важно помнить, что гадкие рептилии никогда не действуют собственными руками - они всегда используют естественные механизмы, чтобы скрыть свои действия и остаться безнаказанными. Что же это за естественные механизмы?
В своём фундаментальном философском труде "Царство количества и знамения времени" французский философ Рене Генон излагает свой взгляд на механизм потери красоты в окружающем мире. С точки зрения Генона, главная причина деградации кроется в том, что именно мы ставим во главу угла - качество или количество. В классическом мире царствовал культ качества - нужно было сделать всё предельно хорошо, чтобы оно служило потомкам как можно дольше. Ткачи шили одежду, которая должна была радовать глаз в и так полном мрака мире, и которую от отца унаследует сын, архитекторы строили здания с мыслью о том, что их красотой будут наслаждаться их далёкие потомки, композиторы писали великую музыку, посвящая её Богу.
Современный мир отказался от идеи качества и поставил во главу угла количество. В этом царстве количества главный ориентир - числа. Все считают цену единицы товара и стоимость обслуживания, экономят каждую копейку: одежду делают максимально массовой и дешёвой да износилась побыстрее, чтобы человек купил ещё, здания строят в виде серых коробок, чтобы цена квадратного метра и стоимость обслуживания была как можно ниже, а музыку пишут, чтобы ритм был попроще и "качал", чтобы заработать побольше со стримингов и радио. Цифры в финансовых отчётах превыше всего.
Процитирую одну из своих недавних заметок:
Вы замечали, что в современных фильмах картинка чаще всего выдержана в отвратно нереалистичной оранжево-голубой гамме? Раньше кино снималось на ленту, запечатлевавшую естественные цвета, а сейчас оно снимается на цифровую камеру и после съёмки картинка с помощью постобработки докручивается до нужного монтажёру состояния. Использование блёклой картинки и оранжево-синей цветокоррекции позволяет быстро и дёшево скрыть дефекты съемки и некачественного хромакея. Экономия денег в массовой киноиндустрии привела к выцветанию всех фильмов. То же самое произошло и с машинами: иметь множество заводских расцветок автомобилей слишком дорого - автопроизводители экономят каждую копейку, ведь на масштабе в сотни тысяч произведённых машин каждая сэкономленная копейка даёт значительную экономию. То же самое с мебелью: дешёвая одинаковая икеевская мебель заполонила все дома. Дешево и сердито. Но самая значительная деградация произошла с архитектурой.
Недавно я гостил в Казани, город мне очень понравился, он очень уютный и живой, но в нём, как и в любом другом крупном современном городе, очень хорошо виден исторический процесс деградации архитектуры. Здания, построенные во времена российской империи в конце XIX - начале XX века в стиле русского классицизма, до сих пор, после небольшого косметического ремонта, выглядят отлично. Не хуже выглядят и раннесоветские здания в стиле сталинского ампира - да, на них меньше украшений и завитушек, чем принято в классицизме, они выдержаны в более строгом и брутальном стиле, но выглядят не менее грандиозно. А вот здания, построенные начиная с хрущёвской борьбы с излишествами в архитектуре, те самые хрущёвки и брежневки, выглядят уже гораздо хуже. Наиболее монструозно выглядит представитель советского конструктивизма - на берегу озера стоит серый бетонный театр, который всем своим видом провозглашает, что Бога нет. Среди постсоветских зданий встречаются как построенные с душой, вроде Дворца Земледельцев, так и безумные образчики лужковского стиля, вроде огромной пирамиды из стекла и бетона. Во многих современных зданиях, пытающихся копировать классический стиль, видно и искреннее старание архитектора сделать красиво, и потерянное много поколений назад понимание как. Не идеально, но шанс на спасение есть, бездна позднесоветского серобетонного ада пройдена. Но почему это важно?
Архитектура, окружающая человека в городе, влияет на его психику: классицизм и барокко одним своим видом поднимают человеческий дух ввысь, в небеса, к Богу, а уродливый серый бетонный советский конструктивизм низвергают человеческий дух в ад. Тут работает и обратная связь: человек с чувством божественного и прекрасного воплощает эти чувства в архитектуре и строит великую красоту, а человек без этих чувств и с угнетённым духом сам выстраивает вокруг себя серый бетонный ад. Человек, окружённый итальянскими барочными соборами, мотивирован жить. Человек, окружённый панельками, обречён на смерть духа.
...
Этот мир, заботящийся только о количестве, но не о качестве, принципиально не способен произвести что-то прекрасное. Как только мотивация становится исключительно рационально-количественной, мир захватывает уродство. Люди, строившие Нотр-Дам-де-Пари или Воскресенский собор Новоиерусалимского монастыря с многооконным шатром ротонды, не руководствовались исключительно соображениями прибыли - их мотивация была сверхрациональной. А борьба с излишествами, породившая хрущёвки и серо-бетонный театр, была мотивированна исключительно экономией денег.
Можно сказать, что как только мы отрекаемся от мира качества и ментально переселяемся в мир количества, мы постепенно помещаем себя в нами же сконструированный ад, а поселившиеся в нём демоны крадут наши цвета. И единственное спасение от наступления серости по всем направлениям - это возвращение в потерянный рай - в мир качества.
Архитектура в царстве качества и в царстве количества
В философском бестселлере "Дзен и искусство ухода за мотоциклом" Роберт Пирсиг исследует волнующий его вопрос о том, что такое качество. Вот что он пишет об этом:
Качество… знаешь, что это такое, и в то же время не знаешь. Но ведь это противоречит самому себе… Очевидно, что некоторые вещи — лучше, чем другие… но что такое эта «лучшесть»?.. Вот так — по кругу, раз за разом — прокручивая мысленные колеса и нигде не находя никакого сцепления
Красота - это качество, трудно измеримое цифрами, поэтому в царстве количества красоте места нет. А в мире без красоты жить становится невыносимо, несмотря на растущие показатели в финансовых отчётах. Известный экономический закон Гудхарта гласит, что когда мера становится целью, она перестает быть хорошей мерой. Все, кто работал в крупных корпорациях или государственных структурах, знают, что любые метрики и KPI со временем становятся самоцелью и теряют всякий смысл. При введении в корпорации зависимости зарплаты от определённого показателя все силы работников бросаются на надувание этого показателя в ущерб всему остальному. При введении строгой балльной системы оценивания на экзамене, целью учителей становится не дать ученикам образование, а натаскать их на получение максимальной оценки на экзамене. При введении в полиции бонусов и карьерного роста за раскрытые преступления появляется "палочная система".
Известным частным случаем закона Гудхарта служит так называемый эффект кобры, названный в честь полувымышленной байки о том, как в ответ на введение английским губернатором награды за головы убитых кобр, в целях сокращения количества ядовитых змей на вверенной ему территории, местные жители начали разводить кобр для последующей их продажи, что в итоге привело к резкому росту числа гибели людей от ядовитых змей. Любой введённый показатель, любая отслеживаемая метрика всегда взламываются и работают против изначального смысла их введения.
В Америке всё считали в долларах, вырученных за продажу товара, а в Советском Союзе в штуках произведённого товара, но это мелкое различие, а в главном обе системы всегда были едины - в ориентации на количество. В наше время все страны также ориентируются на абстрактные финансовые показатели вроде ВВП - эти показатели постоянно растут, но жизнь людей становится всё более нестабильной и полной стресса. Это состояние численного роста хорошо описано в романе Виктора Пелевина "Ампир V":
Там все время идет бурный рост, хотя не до конца понятно, что именно растет и куда. Но это непонятно что растет и растет, и всех очень волнует, быстрее оно растет, чем у других, или медленнее. Потом оно внезапно накрывается медным тазом, и в стране объявляют национальный траур. А потом оно начинает снова расти. При этом никто – вообще никто из тех, кто в городе живет, – этого непонятно чего ни разу не видел...
Слепая ориентация на количество приводит нас к незамедлительному падению качества, которое, в свою очередь, через какое-то время приводит к системному краху. Возьмём к примеру жильё - ориентация на дешёвый квадратный метр в итоге привела к системному краху городской среды. Я часто вспоминаю двор, в котором я вырос: он состоял из четырёх стоящих квадратом хрущёвок, между которыми и располагался сам двор с яблонево-сливово-вишнёвым садом, несколькими красочными детскими площадками, самодельным футбольным полем, деревянными столиками, на которых старики играли в домино и пили крепкие напитки. Соседи знали друг друга, многие жили там десятилетиями - жители общались друг с другом, дети дружили и играли вместе - помню наши детские сражения с артиллерийским огнём кислыми, неспелыми зелёными яблоками из дворового сада. Двор был живой экосистемой.
Скриншот с Яндекс Карт соседнего с моим двора той же планировки
Современные же кварталы "муравейников" без инфраструктуры, построенные на окраинах городов - это мёртвые территории: людей слишком много, все постоянно переезжают, двора как такового нет вообще, всё забито машинами, здания загораживают солнце и в принципе не соразмерны человеку, на улице никто не сидит и не общается друг с другом, все заперты в своих квартирах, потому что нет нормального двора, а единственное общественное пространство - это торговый центр неподалеку. Это приводит к системным проблемам: люди в таких местах теряют какой-либо вкус к жизни и погружаются в перманентную депрессию, витальность и фертильность жителей "муравейников" падает, люди просто не хотят заводить детей в этой многоэтажной антиутопии.
Районы многоэтажек приводят к трудноподсчитываемому количеству проблем, о которых никто даже и не думал. Например, в человеческом мозге есть специальный эволюционно сформировавшийся механизм, ориентированный на пение птиц - если вокруг замолкает птичье пение, значит рядом есть хищник, и тут же включается тревога. В современных бетонных дворах птицам попросту негде жить, и жизнь там приводит к постоянной подсознательной тревожности. У людей от жизни в этих каменных джунглях постепенно едет крыша. Пятиэтажные хрущёвки - ещё более-менее соразмерные человеку строения, девятиэтажные брежневки уже нет, а современные двадцатиэтажные муравейники тем более.
Скриншот с Яндекс Карт из питерского Мурино
Отчуждение труда
Прекращение ориентации на качество шло рука об руку с процессом постепенного отчуждения труда, описанным немецким философом Карлом Марксом. Труд средневекового европейского крестьянина почти полностью, не считая выплачиваемого феодалу или помещику оброка, принадлежал ему самому: он и его семья жили в построенном его руками доме, ели выращенную им и приготовленную его женой пищу, пользовались сделанными им инструментами, носили сшитую его женой одежду. Развитие промышленного производства в XIX-XX веках отчудил труд от человека - рабочий более не пользовался результатами своего труда: закручиватель гаек на конвейере завода Генри Форда не потреблял все производимые его трудом автомобили, а получал зарплату в денежном виде, на которую покупал необходимые ему товары. Но рабочий, несмотря на отчуждение своего труда, хотя бы понимал ценность того, что он делает: фордовский закручиватель гаек видел сделанные им и его коллегами автомобили на улицах своего города - они везли куда-то людей и товары и вцелом делали мир удобнее и лучше.
Большинство работников XXI века полностью лишено даже этой небольшой радости - их труд отчужден от них настолько, что они не видят в нём какого-либо смысла вообще. Маркетолог, рекламирующий вейпы, или программист, пишущий платформу для онлайн-рекламы, плохо представляет себе, в чём заключается польза его труда, есть ли она вообще, и не приносит ли этот труд окружающим больше вреда, чем пользы. Из множества историй таких работников, сомневающихся в нужности того, чем они занимаются, американский антрополог Дэвид Грэбер собрал книгу под названием "Bullshit jobs".
В своей книге Грэбер делит работы на две группы: shit jobs (дерьмовые работы) и bullshit jobs (идиотские работы). Дерьмовые работы - это тяжёлые, низкооплачиваемые, но необходимые для существования общества профессии: школьные учителя, медсёстры, уборщики, сельскохозяйственные рабочие. Идиотские (ерундовые) работы - это не сильно нагруженные, часто высокооплачиваемые, но полностью бессмысленные профессии: маркетологи, впаривающие никому не нужное дерьмо, корпоративные HR-ы, секретарши и девочки на ресепшене без реальных функций, сидящие там для красоты и солидности, белые воротнички, заполняющие Excel-таблички и пишущие никем не читаемые отчёты, создающие видимость деятельности менеджеры, вводящие бессмысленные регуляции бюрократы.
Bullshit-работники знают и понимают, что их работа полностью бессмысленна - её исчезновение не ухудшит жизнь окружающих, а возможно даже улучшит её. Но они обязаны делать вид, что она важна, и создавать видимость деятельности, так как от этого зависит их финансовое благополучие. Но бесследно такое притворство не проходит - работников постоянно преследует хроническая внутренняя пустота, цинизм и ощущение, что они проживают свою жизнь зря.
Французский философ Жан Бодрийяр в своём эссе "Симуляция и симулякры" показывает как реальность постепенно замещается симулякрами - копиями копий реальных взаимодействий, которые настолько отдаляются от реальности, что в один момент полностью от неё отрываются. Bullshit jobs Грэбера представляют собой симулякр работы или же работу в среде симулякров: сама работа становится знаком работы, деятельность - имитацией деятельности, выполнение KPI - заменой реальной пользы. Постепенно бессмысленные структуры самовоспроизводятся - количество отчётности и контроля растёт, бюрократия разрастается, иерархия менеджмента растёт.
Разрастание bullshit jobs. Сатира из советского журнала "Крокодил"
Вывод реального производства в Китай и другие страны Юго-Восточной Азии превратил экономику некогда промышленно развитых стран в постиндустриальный симулякр, почти целиком и полностью состоящий из грэберовских bullshit jobs. Заводы стоят, одни фотографы в стране! Это не может не отражаться на психическом здоровье жителей этих стран - как можно смотреть в будущее с надеждой на лучшее, когда вокруг себя ты наблюдаешь только массовую гибель былой индустриальной мощи и погрязших в депрессии работников, чья работа заключается в перекладывании бумажек из одной стопки в другую?
С другой стороны, работники многих действительно полезных и необходимых даже в постиндустриальной экономике профессий превращаются в то, что британский экономист Гай Стендинг назвал прекариатом. Это слово Стендинг вывел от английского precarious - неопределенный, нестабильный. Прекариат - это не просто "бедные" или "рабочий класс", это рабочие без долгосрочной работы, без каких-либо социальных гарантий, часто без определённой профессии, берущиеся за любую доступную кратковременную работу: курьеры, водители, живущие от заказа к заказу фрилансеры. Жизнь прекариата - постоянная тревога и адаптация, нулевой горизонт планирования и отсутствие будущего. Из-за постоянных экономических потрясений всё больше и больше людей переводят на краткосрочные контракты вместо долгосрочных или бессрочных, а некоторые работы вообще скатываются в подёнщину. Стендинг называет прекариат "опасным классом", так как этим людям нечего терять - у них нет ни карьеры, ни семьи, ни собственности, и их легко вовлекать в радикальные движения. Уничтожение системы, в которой им нет места, их не просто не волнует, а даже воодушевляет.
Живое и мёртвое
В эссе "Живое и мёртвое" испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет предлагает нам взглянуть на окружающие нас предметы, явления и институции и провести своим умом водораздел между живым - тем, в чём присутствует то самое трудноопределимое пирсиговское качество, и мёртвым - тем, в чём качества нет. Внешне похожие друг на друга вещи могут быть как живыми, так и мёртвыми: в живом существующее содержание принимает определённую форму, в мёртвом остаётся лишь сама эта форма без какого-либо содержания.
А если это так, то что есть красота
И почему её обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
Николай Заболоцкий
Мёртвое лишь повторяет форму живого и притворяется тем же самым. Эту разницу трудно описать количественно, ведь разница эта качественна, но она без каких-либо проблем мгновенно обнаруживается человеческим восприятием: живое вступает в резонанс с глубинными струнами нашей души, а мёртвое - нет. В одной из своих заметок я приводил в пример ортеговского мертвеца свой провинциальный университет, который по своей форме полностью повторял настоящий - на здании также было написано слово “Университет”, его структура также подразделялась на факультеты и кафедры, преподавателей также называли профессорами, а по истечению срока обучения выдавали дипломы. Но вот к настоящему образованию этот “университет” не имел никакого отношения - это была чистая профанация, чистый карго-культ. Похожие мысли высказывает в своем романе и Роберт Пирсиг:
То была лекция о Храме Разума — в отличие от его обычных тезисов, очень длинная и тщательная. Начинается она с пересказа газетной статьи о здании деревенской церкви с неоновой рекламой пива прямо над входом. Здание продали, и новые владельцы устроили в нем бар ... В статье говорилось, что люди пожаловались церковным властям. Церковь была католической, и священник, которому поручили ответить на критику, отвечал весьма раздраженно. Ему стало ясно неописуемое невежество касаемо того, что же такое церковь. Они что, считают, будто церковь — это кирпичи, доски и стекло? Или форма крыши? Здесь под видом благочестия выступает пример того самого материализма, который отвергаем церковью. Здание не есть святая земля. Его секуляризовали. Вот и все. Реклама пива висит не над церковью, а над баром, и если не понимаешь разницы, все дело в тебе.
С Университетом, говорил Федр, — такая же путаница ... Настоящий Университет не материален. Не группа зданий, которые можно защищать полицией ... Настоящий Университет, сказал Федр, не имеет определенного местоположения. Не владеет собственностью, не выплачивает жалований, не принимает материальных взносов. Настоящий Университет — состояние ума. Великое наследие рациональной мысли, донесенное к нам сквозь века, не существует где-то. Это состояние ума возобновляется в веках сообществом людей, которые по традиции несут профессорские звания, но даже эти звания — не Университет. Настоящий Университет — непрерывный поток самого разума, никак не меньше.
А дополняет это состояние ума, этот «разум», некая юридическая сущность, и она, к несчастью, называется тем же словом, а на деле — нечто совершенно иное. Это некоммерческая корпорация, государственное учреждение с определенным адресом. Она владеет собственностью, способна платить жалованье, принимать деньги и отзываться на законодательное давление.
Но этот второй университет, юридическая корпорация, не может обучать, не производит нового знания и не оценивает идей. Это вовсе не настоящий Университет — лишь здание церкви, декорация, место, где создали благоприятные условия для подлинного храма. Те, кто не способен увидеть эту разницу, пребывают в постоянном смятении, говорил Федр. Они считают, будто контроль над церковными зданиями и есть контроль над Церковью. Преподавателей они видят наемными служащими второго университета: когда велят, те должны отречься от разума, не пререкаться и выполнять приказы, как служащие других корпораций. Такие люди видят второй университет, но не способны увидеть первого.
Федр не делил Университет на области науки или факультеты и не желал работать с результатами такого деления. Он избегал и традиционного расклада на студентов, преподавателей и администрацию. Если делишь так, выходит скукотища, которая ни о чем тебе не скажет: все это можно прочесть в рекламном буклете колледжа. Федр же делил Университет на «храм» и «место», а едва эта граница проведена, довольно тупое и несообразное заведение со страниц брошюры вдруг воспринимается с ранее недостижимой ясностью...
Другой пример: для средневекового европейца городской кафедральный собор был не просто красивым каменным зданием, а по-ортеговски живым центром их мироздания - в камне собора горел огонь жизни. Для современного человека тот же самый собор - просто туристическая достопримечательность, в которую гиды водят экскурсии, и на выходе из которой продают произведённые в Китае магнитики на холодильник с фотографией собора. Камень остался тем же самым, но огонь в нём погас. Душа ушла из тела собора - это и есть смерть. Но в чём причина этой смерти? Ведь физических повреждений тела собора нет. Всё дело в том, что жизнь существовала не в соборе как объекте, а в отношениях между собором как объектом и его прихожанами как субъектами. Эти отношения и есть живая душа.
Наше текущее царство количества - мёртвый мир без настоящих отношений. Возьмём к примеру уже упомянутый мною двор, в котором я вырос - в нём формируется живая экосистема жителей, паутина из человеческих связей и взаимоотношений. У вас есть личные отношения с вашими соседями, с родителями дворовых друзей ваших детей, с управдомом. В закатанном в асфальт дворе многоэтажек никаких отношений не формируется - часть квартир сдаётся, люди часто въезжают и съезжают, соседи друг друга еле знают. В подъезде стандартной пятиэтажной хрущёвки с тремя квартирами на этаже жило примерно пятьдесят-шестьдесят жителей, в подъезде современного 20-этажного муравейника с шестью-восемью квартирами на этаже живёт несколько сотен жителей - построение личных отношений с такой оравой людей попросту невозможно. Увеличение количества приводит смерти социума.
То же самое произошло и с отношениями на работе. Раньше люди часто десятилетиями работали на одном и том же месте, и у них неизбежно формировались личные взаимоотношения между сотрудниками и начальниками - предприятие и правда могло быть семьёй. В современной корпорации есть HR-департамент, само название которого (Human Resources) уже намекает на соответствующее отношение к работникам, а вот человеческих отношений между работодателем и работником там нет: разница понятна даже чисто лингвистически - вместо сотрудников в корпорации коллеги, а вместо начальника менеджер. Стабильности никакой нет, карьера не гарантирована, выкинуть на мороз могут в любой момент, труд зачастую представляет из себя грэберовский bullshit job, поэтому отношение к работе формируется соответствующее: кинуть или подвести начальника в общем деле человеку совестно, а вот кинуть менеджера или выдоить побольше денег из безликой корпорации совершенно не западло.
Отсутствие личных отношений умервщляет окружающий нас мир. Раньше у человека выстраивались какие-то живые отношения со всеми людьми, с которыми он взаимодействовал, а сейчас всё сведено к функциям. Например, раньше продавец в магазине был человеком, с которым у покупателей формировались какие-то личные отношения, а сейчас кассир в супермаркете - это не человек, а функция по оплате товара. Нельзя иметь личные отношения с функцией. Зачем с ними знакомиться, если они, как в анекдоте, каждый год новые? Это касается даже предметов: раньше вещи служили человеку долгие годы, и у человека формировалось особое отношение к каждой вещи - к автомобилю, к одежде, к портсигару. В царстве количества, массового дешёвого производства и планируемого устаревания у людей не формируется никаких отношений с вещами. Массовое производство убивает ортеговскую жизнь в предметах, и живое искусство превращается в состоящий из бесконечно перевариваемых по десятому кругу симулякров массовый контент.
Философ Павел Щелин приводит ещё один интересный пример подобной "смерти" одной из частей человеческого бытия. В старые времена существование акционерного общества подразумевало, что группа людей объединилась, чтобы заниматься общим делом, и каждый из них делал свой вклад в это общее дело, от размера которого зависел пай в распределении прибыли предприятия. Акционеры относились к предприятию как к своему детищу. В царстве количества же понятие акционерного общества полностью изменилось: акция - это просто безличное владение какой-то частью предприятия, циферка в биржевой базе данных. Если у предприятия начинаются проблемы, то акционеры первого типа, которые относятся к предприятию как к детищу, приложат все усилия, чтобы решить эти проблемы, а акционеры второго типа просто сольют акции на бирже, а может даже и зашортят курс его акций. Если распилить завод и распродать станки в краткосрочной перспективе выгодней, чем его развивать, то акционеры второго типа распилят его без всяких сантиментов. И тут мы ещё говорим об акции, как о чём-то привязанном к реальности, для большинства же людей сегодня акции - это чистые симулякры в виде почти никак не привязанных к физическому миру финансовых инструментов, торгуемых на бирже.
Кроме того, раньше у людей были живые отношения не только с людьми и вещами, но и с местами - со своей деревней, со своей малой родиной, с тем самым дорогим сердцу чеховским вишнёвым садом. У меня до сих пор вызывают теплейшее чувство мои воспоминания о том самом яблонево-сливово-вишнёвом саду в моём дворе из четырёх хрущёвок. Тогда дома и дворы были местом, где жили люди, сейчас же это активы на рынке жилья. Царство количества, особенно в его капиталистическом лике, сводит всё к рынку: в царстве количества мужчины и женщины не строят семьи, а продают себя на рынке отношений. Отношений давно нет, а рынок есть.
В своей книге "Закат Европы" немецкий философ Освальд Шпенглер высказывает интересный тезис: цивилизация - это мёртвая форма культуры. В живой культуре возникают мифы, творится искусство, появляются великие символы. В цивилизации же форма вытесняет содержание - города поглощают и стандартизируют провинциальную культуру, массовость делает из символов симулякры. Например, матрёшки, штампуемые сотнями тысяч штук на китайском заводе и продаваемые в сувенирных лавках - это мёртвая форма некогда живого символа русской культуры, а рестораны суши - мёртвая форма японской культуры. В живых предметах культуры присутствует душа - то самое неуловимое качество, о котором писал Пёрсиг, в царстве количества же у предметов нет души: например, в бабушкином борще, приготовленном с любовью и налитом в красивую тарелку с цветочками из её сервиза, есть эта самая живая душа, в борще, приготовленном в ресторане доставки и налитом в картонную баночку, души нет - это просто мёртвое блюдо царства количества.
Техника
Слово "техника" происходит от аристотелевского понятия "технэ" - создание чего-то, чего до этого в природе не было. Аристотель разделял мир на физику и технику: в физических вещах источник их существования заложен в них самих, технические же вещи возникают, получая форму извне, через человеческий замысел - человек своим трудом переводит форму из мира идей в материальный вид. В своём эссе "Вопрос о технике" немецкий философ Мартин Хайдеггер размышляет над трактатами Аристотеля и приходит к выводу, что аристотелевское технэ - это не просто создание вещей, а способ мышления.
Технический способ мышления как бы надевает на наши глаза очки, задающие определённый тип восприятия действительности - человек с техническим мышлением относится к миру как к машине, чью работу он может изменять, а к различным объектам как к ресурсам, которыми он эту машину питает. Вспомните, например, вышеупомянутый термин "human resources". Этот способ мышления в немецкой культуре символизируется легендарной фигурой доктора Фауста, послужившего персонажем множеству произведений, самое известное из которых - трагедия Гёте.
Фаустианское мышление - это основной способ восприятия мира в царстве количества. Наверняка вы часто слышали фразы вроде "социальный механизм" или "психологический механизм". Живые человеческие и общественные реакции в мышлении фаустианцев из царства количества становятся просто механизмами, которые можно переделывать, ломать, настраивать. Особенно в этом преуспел племянник Зигмунда Фрейда, известный американский рекламщик Эдвард Бернейс, автор книги "Пропаганда" и создатель термина public relations, обычно употребляемый в виде аббревиатуры PR. Термин "пиар" Бернейс придумал для замены сильно замаранного после двух мировых войн термина "пропаганда".
Бернейс воплощает в своей деятельности тот самый фаустианский способ мышления с отношением к людям, как к механическим машинам, в работу которых можно и нужно вмешиваться, взламывать их и передылывать. Для этого Бернейс использует почерпнутые у своего дяди знания человеческой психологии. Просто взгляните на цитату из его знаменитой книги "Пропаганда":
Сознательное и научное манипулирование привычками и мнениями широких масс является важным элементом демократического общества.
Эта книга Бернейса стала настольным учебником рейхсминистра пропаганды Йозефа Геббельса, архитектора нацистской машины по промывке мозгов. Геббельсу часто приписывается фраза, достоверность которой сомнительна, но которая по духу безупречно передаёт философию и Геббельса, и Бернейса:
Дайте мне средства массовой информации, и я из любого народа сделаю стадо свиней
В Америке Бернейс знаменит своей рекламной кампанией "Факелы свободы" для сигарет Lucky Strike, чьё название отсылает к нью-йоркской статуе Свободы, держащей в своей руке факел. Ещё в начале XX века женщины en masse не курили сигареты - женское курение в массовом сознании ассоциировалось с падшими женщинами. Бернейс провёл эффективную рекламную кампанию, внедрившую в головы женщин идею о том, что курение - это признак эмансипации и свободы. В общем-то, все феминистические идеи всегда разрабатывались в пропагандистских отделах корпораций под чутким руководством таких беспринципных людей как Бернейс, чтобы удешевить труд или что-то женщинам продать. В царстве качества человек, внедривший массовое женское курение, всегда будет считаться злодеем, которого необходимо наказать. В капиталистическом царстве количества же Бернейс - герой, чьи книжки продаются в каждом книжном магазине, и чьи идеи изучаются в университетах.
Отношение к людям как к машинам - не единственная проблема техники как способа мышления. Другая проблема - это то, что машины постепенно порабощают человеческое мышление. Например, люди начинают думать как компьютеры. Или другой пример - появление наручных часов с минутными и секундными стрелками изменило человеческий способ восприятие времени и усилило тревожность: стрелка тикает каждую секунду, время постоянно уходит, надо спешить! Скорость всё нарастает и нарастает.
Французский философ Пол Вирильо пишет, что не техника служит человеку, а человек постепенно перестраивается под ритм техники. Всё в мире становится всё быстрее и быстрее - в XIX веке о событии в соседнем городе могли узнать, дай Бог, через месяц после его происшествия, а сейчас мы узнаём о событии на другом конце земного шара за секунды. Скорость уничтожила дистанцию, интернет сделал мир мгновенным, но человек биологически медленнее цифровых систем, поэтому у него возникает чувство дезориентации, дереализации и утраты присутствия. Со всех экранов нам вещают: беги, а то не успеешь! Не успеешь и проиграешь! Ещё не внедрил AI? Скоро станешь permanent underclass! Используешь технологию X? Она же вчерашняя! Уже устарела! Сегодня модно Y!
Эта невероятная, нечеловеческая скорость изменений вызывает у людей синдром FOMO - fear of missing out, страх что-то пропустить. Человек миллионы лет эволюционировал в саванне, где ничего особо не менялось, да и даже в исторические времена примерно до начала XIX века сын жил также, как его отец, как его дед, и как его прадед. Поэтому современная бешеная скорость изменений и постоянный страх что-то не успеть просто сжигает нам психику.
Другой французский философ, Жак Эллюль, в своей книге "Технологическое общество" рассказывает о том, как технический способ мышления подчиняет себе людей, отбирая у них власть над собственной жизнью. Современное общество подчиняется не людям, не капиталу и даже не государству, а логике эффективности. Всё стандартизируется, оптимизируется, алгоритмизируется, бюрократизируется, замеряется и попадает в статистику. Всё превращается в вычислимую систему. Эффективность - это новый Бог. Израильский антрополог Юваль Ной Харари даже дал этому тезису религиозно-пародийное название "датаизм". Датаизм - это вера в том, что искусственный интеллект, натренированный на больших данных, приведёт нас к всеобщему спасению, решит все проблемы человечества. Главное - всё правильно замерить, подсчитать и алгоритмизировать. Человеку в этой системе, по словам Харари, места не остаётся. Замена искусственным интеллектом, потеря работы, безусловный базовый доход, а потом вымирание - добровольное или не очень.
В трагедии Гёте Фауст стремится полностью познать и покорить природу, управлять окружающим миром, провести в него техническую экспансию. Для этого он идёт на сделку с дьяволом и таки получает техническую власть над миром. Этот же мотив проявляется и в реальности - получив техническую власть над миром, мы постепенно строим мир, в котором нам нет места. Если посмотреть на это с христианской точки зрения, то в этом и заключается главная уловка дьявола, провёрнутая им с целью уничтожить творение Божие.
Эти мотивы часто встречаются у христианских авторов. Например, английский писатель Клайв Льюис, известный прежде всего как автор всемирно известной христианской сказки "Лев, колдунья и платяной шкаф", в своей книге "Мерзейшая мощь" описывает наступление серого безликого технологического общества под руководством неких духовных сущностей на традиционную зелёно-деревенскую английскую глубинку. Его лучший друг, английский писатель Джон Толкиен в своей книге "Властелин колец" использует тот же мотив, изображая в качестве идиллии зелёную деревеньку хоббитов, а в качестве картины ада - промышленные фабрики орков.
Другие английские писатели Джордж Оруэлл и Олдос Хаскли в своих романах "1984" и "Дивный новый мир" изображают то, как технологизация общества ведёт к его превращению в антиутопию: у Оруэлла государство становится тоталитарной машиной, полностью контролирующей жизнь его жителей, у Хаскли же общество вырождается от тотальной вседозволенности и гедонизма, обеспеченных достижениями науки и техники. История показала, что оба писателя были по-своему правы: мир потихоньку превращается в гибрид двух антиутопий - общество тотального контроля без каких-либо моральных принципов.
Другой английский писатель, Эдвард Фостер, в своём рассказе "Машина останавливается" задаётся вопросом: а что будет, если люди от использования технологий постепенно деградируют, как то показано в фильме "Идиократия" или в мультфильме "Валли", и в какой-то момент в глобальной технологической машине, обеспечивающей жизнь людей, что-то сломается? Даже мы, ещё не до конца деградировавшие сапиенсы начала XXI века, с трудом представляем, откуда в розетке берётся электричество, а уж построить атомную электростанцию при крахе цивилизации точно не сможем. Из интересной книги "Как изобрести всё и построить цивилизацию с нуля" я, например, узнал кучу поразительных для современного городского жителя вещей, вроде того, как делается хлеб.
Кроме всего вышеописанного, технологизация ведёт к другим негативным последствиям. Немецкий философ Теодор Адорно пишет, что массовое производство контента привело к появлению массовой культуры и к стандартизации сознания у огромных масс людей. Грубо говоря, люди, воспитанные на одних и тех же фильмах и книгах, мыслят одинаково. Французский философ Жан Бодрийяр в своём эссе "Симуляция и симулякры" также подчёркивал, что массовое производство разрушает искусство и превращает всё в симулякры - как в том примере с конвейерной матрёшкой.
Русский врач, дипломат и философ Константин Леонтьев высказывал в своё время похожие мысли: словно предвосхищая трактаты Теодора Адорно и Освальда Шпенглера, Леонтьев писал про то, как стандартизация убивает цветущую сложность традиционных обществ, превращая всё в единую неразличимую серую массу. Другой русский философ, Николай Бердяев, писал, что технологии приводят к механизации личности и смерти живой души.
Идеал человека с точки зрения технологического общества потребления немецкий мыслитель Герберт Маркузе назвал одномерным человеком. Одномерный человек - идеальная шестерёнка общественного механизма, сведённая к чёткому набору моделей поведения: стандартный работник, стандартный потребитель, стандартный избиратель, безликая цифра в отчёте. Человек сведён к объекту, которым оперируют научные модели экономики, политологии, маркетинга. В русском бюрократическом канцелярите есть замечательное слово "народонаселение": так вот, одномерный человек - это единица народонаселения.
Похожую концепцию задолго до Маркузе описал другой немецкий философ - Фридрих Ницше: в противопоставление сверхчеловеку Ницше описывает "последнего человека", полностью утратившего стремление к величию, риску, творчеству и преодолению себя:
Приближается время самого презренного человека, того, кто больше не может испытывать презрение к себе. Вот! Я показываю вам последнего человека. «Что такое любовь? Что такое созидание? Что такое тоска? Что такое звезда?» — так спрашивает последний человек, моргая. Тогда земля стала маленькой, и на ней скачет последний человек, который делает все маленьким. Его род неискореним, как блоха; последний человек живет дольше всех. «Мы изобрели счастье», — говорят последние люди, моргая. Они покинули те области, где было трудно жить: ибо нужно тепло. Человек все еще любит своего ближнего и трется о него: ибо нужно тепло. Болеть и быть недоверчивым они считают грехом: человек действует осторожно. Дурак, который все еще спотыкается о камни или людей! Немного яда время от времени; это для приятных снов. И много яда в конце, для приятной смерти. Человек все еще работает, ибо работа — это форма развлечения. Но человек следит за тем, чтобы развлечение не было напряженным. Человек больше не становится бедным и богатым: и то, и другое слишком обременительно. Кто хочет больше править? Кто хочет больше подчиняться? И то, и другое слишком обременительно. Ни одного пастуха и одно стадо! Каждый хочет одного и того же, каждый одинаков, и кто чувствует себя иначе, добровольно отправляется в сумасшедший дом. «Раньше весь мир был сумасшедшим», — говорят самые лучшие, моргая. Человек умен и знает все, что произошло, и поэтому их насмешкам нет конца. Люди все еще ссорятся, но быстро мирятся — иначе это плохо для желудка. У человека есть маленькое удовольствие на день и маленькое удовольствие на ночь: но человек чтит здоровье. «Мы изобрели счастье», — говорят последние люди и моргают.
Когда-то давно бывший министр образования России Андрей Фурсенко сказал, что главной задачей образования должно стать воспитание идеального потребителя - в этих словах выражен девиз строителей общества одномерных людей.
В средневековом обществе товары стоили дорого, потому что их производство требовало огромного вложения ресурсов - сапожнику чтобы сделать хорошие сапоги требовалось потратить кучу времени и сил, ему нужны были специфические знания, навыки и инструменты, передающиеся от отца к сыну, и, кроме того, ему нужен был сам материал - качественная кожа. Хорошие сапоги стоили дорого и часто передавались по наследству. Технологии массового производства обеспечили невиданный до того возможности и комфорт - сейчас производство обуви стоит очень дёшево, все могут позволить себе нормальную обувь.
Французский философ Жан Бодрийяр в своей книге "Общество потребления" описывает последствия такого массового достатка. У дорогих вещей всегда была ещё одна функция помимо основной - демонстрация статуса. Как нам известно из фильма "Кин-дза-дза", когда у общества нет цветовой дифференциации штанов, то нет цели. В обществе, где производство любых вещей стоит максимально дёшево, функцию демонстрации статуса стали выполнять искусственно дорогие вещи: сумочка Gucci стоит в производстве столько же, сколько любая безымянная сумочка, и возможно она даже производится на той же самой китайской фабрике, но её бренд делает её предметом статусного потребления. Бодрийяр пишет, что люди теперь потребляют товары не как полезные вещи, а как символы.
Любые часы показывают время, но Rolex ещё показывает, что ты богат. Куришь Lucky Strike? Девочка, ты свободна! Носишь Rolex на руке? Мальчик, ты богат! У тебя малиновые штаны? Чатланин, перед тобой пацаки будут делать Ку! В обществе потребления люди потребляют не потому, что им это что-то нужно, а потому что так надо. Одномерный человек строит свою идентичность через вещи, бренды, статус и потребление. Как говорил Маркузе, люди узнают себя в своих товарах. Покупай, потребляй, обновляй!
Французский философ Рене Жерар писал, что в современном обществе человеческие желания исходят не из необходимости или недостатка, а из мимезиса - подражания. Ребенок хочет поиграть с игрушкой, в которую играет другой ребенок, хотя комната полна других игрушек. Девушке нравится парень, вокруг которого вьются другие девушки. Этот принцип наиболее ярко проявляется в обществе потребления: мы хотим брендовые товары, все эти BMW, Gucci и Dyson, не потому, что они нам нужны, а потому что другие люди тоже этого хотят. Зачем вам нужен лабубу? Ну как зачем? У всех есть лабубу, а у меня нет. Как я без лабубы?
Миметическая природа желаний часто приводит к тому, что Жерар назвал миметическим кризисом: когда люди хотят что-то, и это что-то ограничено в количестве, то начинается соревнование, постепенно перетекающее в конфликт. Например, если один ребёнок играет с машинкой, а второй начинает желать того же, то второй ребёнок пытается отнять машинку у первого, тот защищает свою машинку, и начинается драка, в ходе которой дети уже забывают про машинку, и она становится неважна - принципиальным становится побить обидчика. То есть, в какой-то момент начинает копироваться уже не желание объекта, а вражда. Этот самый механизм приводит к войнам, постепенно перетекающим в священно-экзистенциальные.
Описанный Жераром мимезис приводит к формированию самовоспроизводящихся паттернов, которые французские философы Жиль Делёз и Феликс Гваттари в своем трактате "Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения" назвали желающими машинами. Капитализм, согласно Делёзу и Гваттари - это гигантская машина по производству и удовлетворению желаний: маркетологи, вроде того же Бернейса, придумывают, что людям хотеть, некоторые люди начинают это хотеть, другие люди благодаря мимезису начинают хотеть того же, и всё - лабубу продана! Капиталистическая машина произвела желание, капиталистическая машина его удовлетворила. Замечали, что на многих телевизионных и интернет шоу "звёзды" известны прежде всего тем, что ходят по этим самым шоу? Тот же механизм.
Философия, критикующая общество потребления, сильно повлияла на литературу 90-х годов. Тайлер Дёрден, главный герой романа "Бойцовский клуб" американского писателя Чака Паланика, в экранизации которого сыграл Брэд Питт, говорит нам со страниц книги и экранов кинотеатров: "Вещи, которыми ты владеешь, в итоге начинают владеть тобой". Другим гимном постмодернистской критики стал вступительный монолог главного героя книги "На игле" шотландского писателя Ирвина Уэлша и одноимённого фильма с Юэном Макгрегором в главной роли:
Выбери жизнь. Выбери работу. Выбери карьеру. Выбери семью. Выбери телевизор с большим экраном. Выбери стиральную машину, музыкальный центр, автомобиль и электрический консервный нож. Выбери здоровый желудок, зубы и медицинскую страховку. Выбери недвижимость и аккуратно выплачивай взносы. Выбери свой первый дом. Выбери друзей. Выбери курорты и шикарные чемоданы. Выбери костюм-тройку в самой лучшей фирме из самой дорогой материи. В свой выходной выбери диван, чтобы развалиться и смотреть отупляющее шоу. Набивай брюхо всякой всячиной. Выбери загнивание, в конце концов, и со стыдом вспомни подонков, которых ты заложил, чтобы выбраться самому. Выбери своё будущее. Выбери жизнь.
В те же годы желающие машины Делёза прекрасно описал Виктор Олегович Пелевин в своём романе "Generation P" - в виде организма Орануса (Ротопопа), чьи клетки представляют собой тех самых идеальных одномерных потребителей:
Оральный вау-импульс заставляет клетку поглощать деньги, чтобы уничтожить страдание от конфликта между образом себя и образом идеального «сверх-я», создаваемого рекламой. Заметим, что дело не в вещах, которые можно купить за деньги, чтобы воплотить это идеальное «я», — дело в самих деньгах. Действительно, многие миллионеры ходят в рванье и ездят на дешевых машинах — но, чтобы позволить себе это, надо быть миллионером. Нищий в такой ситуации невыразимо страдал бы от когнитивного диссонанса, поэтому многие бедные люди стремятся дорого и хорошо одеться на последние деньги.
Анальный вау-импульс заставляет клетку выделять деньги, чтобы испытать наслаждение при совпадении упомянутых выше образов. Поскольку два описанных действия — поглощение денег и их выделение — противоречат друг другу, анальный вау-импульс действует в скрытой форме, и человек всерьез считает, что удовольствие связано не с самим актом траты денег, а с обладанием тем или иным предметом. Хотя очевидно, что, например, часы за пятьдесят тысяч долларов как физический объект не способны доставить человеку большее удовольствие, чем часы за пятьдесят, — все дело в сумме денег.
Восстание масс в обществе спектакля
Выставляемое на показ друг перед другом потребление - это лишь один из симптомов того, что французский философ Ги Дебор с своём одноимённом эссе назвал обществом спектакля. В обществе спектакля не важна реальность, а важна картинка реальности: люди больше не живут напрямую, а вместо этого производят и потребляют изображения жизни. Симулякры подменили реальность, пластмассовый мир победил, макет оказался сильней.
В отпуске самое главное теперь не получить впечатления и отдохнуть, а сделать как можно больше фотографий для социальных сетей. На концерте главное не послушать музыку и получить вайб, а снять и выложить сторис, похвастаться ими перед друзьями. В автомобиле главное не удобство и надёжность, а создаваемый им образ крутого парня. В спектакль превратилась даже политика: все обсуждают не реальность, а заявления публичных фигур, рыжий шоумен кричит со сцены односложными фразами и доводит публику до иступления своими заявлениями о победе во всех войнах сразу. Даже протест во многом превратился из реальной политики в клоунский спектакль - целью оппозиции стал не захват власти, а продажа образа оппозиции.
Общество спектакля неизбежно возникает в ходе того, что Ортега-и-Гассет в своём одноимённом эссе назвал восстанием масс: в начале XX века массовый человек стал получать полный доступ ко всем сферам культуры, экономики и даже политики, но в то же самое время устройство общества и технологий настолько усложнилось, что реальные проблемы стали слишком сложными для их обсуждения средним человеком. Цивилизация превратилась в набор удобств, происхождение которых почти никто не понимает, как, например, то самое электричество в розетке или производство хлеба, но при этом массовый человек стал считать своё мнение по любому вопросу крайне важным и необходимым к учёту. Чтобы социальная система всё ещё могла оставаться стабильной и управляемой, все сферы жизни неизбежно стали разделяться на две части: публичную клоунаду и скрытые от глаз реальные механизмы принятия решений.
Например, в условиях всеобщего голосования на выборах, того, что древние греки называли охлократией, реальная свобода массового человека выбирать власть быстро приведёт к краху общества, поэтому политика необходимо разделяется на две части: публичный спектакль и закрытый клуб реальной элиты. Проблема этого разделения лишь в том, что сохранять два слоя разделёнными долго почти невозможно, поэтому, по закону дёгтя в бочке мёда, всё постепенно превращается в цирковое представление.
Необходимость поддерживать спектакль сильно влияет и на используемый язык. Язык - важнейший инструмент, можно даже сказать, оружие. Итальянский философ Антонио Грамши и французский философ Мишель Фуко посвятили всё своё творчество демонстрации того, что язык - это не просто средство общения, а поле борьбы за умы людей - структура языка задаёт ограничения мыслимого и немыслимого, в неё неявно зашиты властные отношения. Согласно Грамши, управление высшим классом общества низшими классами основано не столько на прямом насилии и угрозе его применения, а на гегемонии в общественном дискурсе, достигаемой за счёт используемого языка. По Фуко и Грамши, язык - это оружие, а слово - непрямое насилие.
Француский философ Жан-Франсуа Лиотар пишет, что в былые времена гегемония языка достигалась за счёт единого для общества метанарратива - будь-то христианский нарратив или коммунистический нарратив в СССР, но в эпоху постмодерна все большие метанарративы умерли: нет больше одной тотально доминирующей в обществе религиозной или политической идеологии, поэтому язык разорвался - каждая из противоборствующих или наоборот как-то пересекающихся друг с другом политических групп (марксисты, националисты, либералы, христиане, глобалисты) пытаются продвинуть через язык свой нарратив, из-за чего язык превращается в лоскутное полотно из противоречащих друг-другу понятий и эвфемизмов.
Древнекитайская философская школа имён Мин Цзя изучала соотношение имён и реалий - согласно учению этой школы крах общества наступает тогда, когда имена и реалии полностью отрываются друг от друга. В современном мире без рамки единого метанарратива в обществе спектакля язык превращается в месиво из противоречащих друг другу понятий - публичные декларации начинают настолько расходиться с реальностью, что люди сходят с ума от непонимания, что правда, а что нет.
Особенно заметно это в на примере России, пережившей за последние 110 лет несколько смен общественных формаций - друг на друга наложились и традиционные имперско-православные институты, частично разрушенные при СССР, и советско-коммунистические модели общественного устройства, и наследие либеральных девяностых и нулевых, и идеи национально-ориентированного разворота десятых-двадцатых. Таким образом, современное российское законодательство и модели мышления людей представляют из себя хаотическую смесь православно-традиционного, советско-коммунистического, либерально-демократического и национально-патриотического нарративов: в одном юридическом документе может рассказываться про свободу вероисповедания и светскость государства, в другом про запрет сатанизма, хотя свобода вероисповедания, наверное, предполагает поклонение кому угодно, в том числе и Сатане, третьим документом пытаются бороться с "крестопадом" на государственных символах.
Долго существовать с таким разделённым сознанием общественный организм не может - спектакль однажды должен обязательно закончиться, потерпев крах из-за внутренних противоречий и столкновения с реальностью, язык придётся приводить к единому мета-нарративу, к единым основаниям - только тогда, согласно китайской школе имён, наступит гармония и фаза процветания. Как в известном анекдоте, нужно определиться - крестик или трусы. И прежде всего это нужно сделать каждому на его личном уровне, определившись с языком, используемым при мышлении у себя в голове. Нужно учиться метакогнитивным навыкам - не просто мыслить, а мыслить о самом своём мышлении и значении используемых в нём слов и понятий.
В магических верованиях различных культур, в том числе и в русских народных сказках, победа над злом часто достигается называнием его по имени - тут то же самое. Если начать называть вещи своими именами, то общество спектакля развалится, и придётся по-честному перестраивать всё "из первых принципов", а на это ни у кого из ныне живущих "последних людей" нет воли. Поэтому реальность будет перестраивать наш общественный язык "по-плохому", но вот на личном уровне у вас всегда есть выбор начать перестраивать его самому "по-хорошему". Это единственное, что может нас спасти во времена всеобщего упадка.
В одном из своих интервью Мартин Хайдеггер сказал: "Только Бог еще может нас спасти". Мне же больше совет итальянского философа Юлиуса Эволы. В своей книге "Оседлать тигра" Эвола утверждает, что во времена упадка главное - не пытаться наивно остановить историю, а удержаться внутри этого мощного потока изменений, не потеряв осевого направления к истине - жить так, будто вертикаль ценностей всё ещё существует, даже если внешний мир её утратил, подавить в самом себе восстание масс, раздавить в себе последнего человека и сохранить стремление к качеству в царстве количества, стать истинным "аристократом духа". В этом есть логика: во времена всеобщего упадка не поддаться в своей собственной душе падению и остаться на месте - уже означает взмыть в небеса...
Больше интересных постов и видео про философию, буддизм и математику вы можете найти на моём сайте. Там же можно найти ссылку на мой телеграм-канал и публикации на других платформах распространения контента.-Источник
|
